Каждая наша с родителями ссора неизменно заканчивалась моей хриплой мегагерцевой тирадой, смысл которой был примерно таким: “Надоело с вами жить, скорей бы съехать, вот появятся деньги - сниму квартиру, выйду замуж за первого встречного, или вообще пойду ночевать на вокзал!” Потом в обязательном порядке хлопала дверь моей комнаты, сыпалась штукатурка, а соседи за стеной подавленно затихали: собственные проблемы уже казались им маленькими житейскими мелочами. Далее следовали мои придушенные рыдания в подушку, а спать я ложилась в грезах о собственной маленькой квартирке, которая была бы обставлена, как того хочу я. И все кастрюльки и баночки с сушеным укропом, стояли бы на месте, которое выбрала для них я. И папа бы не сидел так долго в туалете, как раз перед тем, как ко мне должен был заявиться дружок (и я бы потом не бегала с дезодорантом, панически опрыскивая квартиру и во рту у кота). И не приходилось бы с тем дружком запираться у меня в комнате (благо, таковая была!) и замирать, услышав под дверью скрип половиц. Обычно, если мы долгое время не производили с ним никакого бурчания, которое на родителей действовало умиротворяюще, то мама занимала позицию в коридоре и начинала мыть зеркало или по полчаса расчесывать голову.
Но вот невозможное, казалось бы, событие случилось, стало явью. И мое удаление из отчего дома оказалось не столь триумфальным, как оно мне представлялось в пылу ссор и баталий с предками. Я думала, что я покажу всем язык, соберу скарб и под звуки французского гимна очищу помещение, которое ранее занимала. Но покидать пенаты было гораздо болезненнее. Я к ним-таки привыкла. Поэтому вещи из дома забирала долго и нудно, и до сих пор всех не забрала. Часто приходила и просто сидела, примятая грузом воспоминаний: вот в эту форточку я вылезала курить, вон тот плакат я повесила, когда увлекалась каратэ, а эту пимпочку мне привез друг из Англии.
Итак, я стала самостоятельной женщиной, можно сказать, с собственным домом, хозяйством и прочими прелестями. Несмотря на первоначальные потуги мамы внести свою лепту и в мой огород, все ее поползновения мною пресекались на корню. Укропчик вскоре красовался на второй полке шкафа (а не на первой, как у мамы, что меня всегда бесило). Я с восторгом бродила по магазинам, пропуская занятия в институте, и присматривалась к ковшам, прихваткам, шапочкам для душа и к дуршлагам. Каждая купленная мною хозяйственно-бытовая вещь приводила меня в безумный трепет, а от пакетов под мусор (о которых всегда мечтала) я чуть не ударилась в истерику. Спустя какое-то время дом мой переполнился пластиковыми безделушками, яркими баночками под кофе и чай. И тогда я поняла, что вот оно, пришло: надо экономить.
Это открытие тоже наполнило меня небывалой гордостью: надо же, я - и экономлю! Следствием была покупка на самой раздешевой китайке ложек, вилок и ножей. Естественно, что это обернулось против меня: ложки вскоре заржавели, вилки погнулись, а ножи не поддавались заточке.
Что касается других изменений, то их, конечно, была масса, но несмотря на это я продолжала скучать по маминой стряпне и скандалам. (Иногда она приходила ко мне и мы с удовольствием сцеплялись языками не на жизнь, а на смерть). Вечером, как и мечталось, я приходила домой и смотрела телевизор. Но выяснилось, что я и раньше приходила домой и смотрела телевизор. И если, живя у мамы за пазухой, я могла смотреть этот телевизор, поглощая уже приготовленную кем-то загадочным и неизменно стоящую на плите пищу, то сейчас мне надо прийти, приготовить, потом помыть после себя и только после этого всего смотреть телевизор. Разницу я почувствовала. В принципе, я не жалуюсь и не имею ничего против жизни отдельно от родителей. Но иногда все же так хочется забуриться к маме на денек-другой и не быть ни за что ответственной! Просто смотреть телевизор!
Марта БОЙД
