Урок ценою жизни

Вместо пролога. Она уже на пенсии, но по-прежнему работает в 301-м военном госпитале, где ее уважают и ценят. Возвращаясь домой на Большой аэродром, Людмила Александровна невольно любуется парочками влюбленных хабаровчан. Некоторые из них так напоминают ей себя и Володю той давней поры, когда они только познакомились - молодая медсестра и лейтенант-истребитель, что сладостно щемит сердце. Неужели это было?

Стрелка топливомера застыла на нуле. Но двигатель МИГа еще работал, очевидно, на последних каплях горючего.

- Тридцать седьмой, ваше место? - в который уже раз звенящим от волнения голосом взывал руководитель полетов к летчику.

А что ответить ему, если под крылом истребителя - сплошная облачность? Поэтому лейтенант неуверенно ответил:

- Кажется, в пятой зоне. Топливо кончилось.

- Не паникуй, Володя. - Руководителю полетов было понятно состояние молодого пилота. - Сгруппируйся и катапультируйся. Все будет в порядке…

- Сегодня мы должны Заикина найти, - твердо произнес командир полка майор Бочарников.

Вскоре с аэродрома в сторону пятой и шестой пилотажных зон двинулись два вездехода - один по дороге, другой по таежной просеке. А комполка на связном самолетике смог вылететь лишь после обеда, когда сквозь разрывы облачности проглянули васильковые лоскуты мартовского неба. Но ни наземные поиски, ни разведка с воздуха результатов пока не дали.

Земля, несмотря на снег, оказалась куда более жесткой, чем можно было ожидать. Быстро вскочив, Заикин освободился от подвесной системы, стянул с мокрой от пота головы шлемофон. Холод пробрался даже сквозь меховой комбинезон, заставив Заикина сделать несколько резких движений руками.

Вспомнив, что в кармане пачка “Беломора”, достал папиросу, закурил.

Решил разжечь костер. Ему казалось, что за ним вот-вот прилетят. Хвороста поблизости оказалось много, но отсыревшего под снегом. Пришлось рвать бересту, ломать сухие сучья. Как не хватало ему топорика или большого ножа! Наконец костер разгорелся. Летчик протянул к огню озябшие ладони, поудобнее устроившись на свернутом парашюте.

Владимир писал стихи. Правда, только для себя. О любви и дружбе, о захватывающей красоте полетов в заоблачной выси… Он взял за правило всегда носить с собой блокнот и карандаш. Заикин достал их и записал уже не поэтические, а земные мысли насчет топора, спичек, которых оставалось мало.

Наступило время, когда в их летной столовой уже закончился обед… Заикин почувствовал, что голоден. Пошарив по многочисленным карманам летного облачения, обнаружил плитку шоколада, которую сегодня взял в столовой и приберег для жены Людмилы.

Наземные поисковые группы в это время уже отошли от аэродрома на порядочное расстояние, а командир полка утюжил небо над тайгой на видавшем виды “кукурузнике”. Ошибка искавших была лишь в том, что все внимание они направили на местность, где локаторы в последний раз зафиксировали самолет Заикина, а он, потеряв сначала пространственную, а затем и визуальную ориентировку, катапультировался в невидимом для локатора секторе.

Был у него с собой перочинный ножик - перламутрово-хромированное чудо. Его привез с фронта и подарил Володьке отец - пехотный старший лейтенант, после войны вернувшийся к мирному труду учителя. “Складник” этот, найденный им в полевой сумке убитого эсэсовского офицера, был пригоден разве что для резания хлеба да колбасы. Но попробуй-ка срезать им толстый лапник!

Когда уже в сумерках Владимир тащил очередную охапку валежника, он вдруг услышал легкое похлопывание авиационного мотора. “Это же меня ищут!”, - осенило лейтенанта.

Бросив хворост и забыв об усталости, он побежал к выдыхающемуся костру, выхватил головешку и стал размахивать ею, надеясь привлечь внимание пилота ПО-2.

- Здесь я, мужики! - кричал он. - Здесь!

Понимал, что там, в высоте, никто его не услышит, а кричал: надежда на чудо всегда живет, когда оказываешься в отчаянно трудном положении. Увы… Биплан лег на противоположный от него курс.

Одно удерживало веру и надежду: поиск все-таки велся. И ясно, что прочесываться с воздуха будет каждый километр. Вот если бы были у него с собой сигнальные ракеты… А еще лучше иметь в ранце парашюта маленькую радиостанцию. Тут бы пилоты-поисковики ни за что не ошиблись, точно вышли на него.

Сам, наверное, не понимая толком, зачем он это делает, Заикин записал в блокнот свои рассуждения о сигнальных ракетах и аварийной радиостанции. Всю ночь прокрутился он на ложе из пихтовых лап. Хотя и закутался в парашютный купол, продрог до костей. В марте ночи на Дальнем Востоке не только длинные, но и холодные. Костерку не давал затухать, но огонь был слабым, почти не грел. Глядя на крупные звезды на черном небе, Владимир не мог не думать с надеждой, что завтра наверняка будет ясный день и его обязательно обнаружат. Теперь, едва заслышав звук мотора, он будет бросать в костер сырой лапник, ведь столб дыма с воздуха издалека видно…

Утро, вопреки ожиданию, оказалось туманным и холодным. Очень хотелось есть. И Владимир не удержался: съел сразу чуть ли не весь свой запас шоколада. Выкурил целиком папиросу. На отсыревшем листке сделал запись: “14 марта 1956 года. У летчика обязательно должен быть с собой запас пищи, хотя бы на трое суток…”.

Взвалив на плечо свернутый мешком парашют, он решил продвигаться на запад.

“У летчика на случай аварии должен быть наручный компас”. Эта запись в блокноте датирована 15 марта. Из нее можно предположить, что Владимир терял ориентировку, то и дело возвращался на одно и то же место… Новая запись, сделанная 22 марта: “Надо предусмотреть, чтобы у приземлившегося с парашютом были леска, крючки для ловли рыбы”.

Заикин в своих бесконечных, вконец измотавших его блужданиях по тайге наткнулся на ручей и вспомнил, что все речки и ручейки в этих местах бегут к Амуру и Уссури. Стало быть, к ним и нужно идти по этому дарованному природой путеводителю. Под прозрачным речным ледком Владимир видел стайки рыб. Это ли не подкрепляющий деликатес после горькой коры, почек деревьев и листьев брусники, которые он находил под снегом?..

У него, правда, был пистолет с патронами, но зверье ему, скорее всего, не попадалось, а ежели и видел издалека косулю, стрелял в нее из дрожащего в слабеющей руке “ТТ”…

И он снова идет, идет, идет в подмерзших унтах, безмерно уставший, теряющий последние силы, иногда забывающийся коротким сном…

В конце апреля к командиру истребительного полка пришли геологи.

- У вас был такой летчик - лейтенант Заикин? - спросил старший из них.

- Да, - ответил майор, услышав от волнения стук собственного сердца. Говорить “был” ему страшно не хотелось, жила надежда, что Володька выбрел-таки к какой-нибудь деревушке или заимке.

- Вот его вещи, - второй геолог достал из рюкзака пистолет с патронами, планшет, шлемофон, блокнот с разбухшими от влаги листами, документы. И любительскую фотографию, на которой запечатлена могила с памятником-пирамидкой из обтесанного с четырех сторон бревна. Ясно была видна надпись: “Лейтенант Советской авиации Владимир Иванович Заикин. Похоронен 3 апреля 1956 года”.

- Мы его нашли вот здесь, всего за 10 километров до ближайшего жилья, - старший из геологов показал место на карте. До встречи с нами он не дожил два дня…

Чуть позже, просматривая блокнот лейтенанта, вчитываясь в записи, сделанные им в трагическом таежном одиночестве, Бочарников с пронзительной отчетливостью осознал, что записи эти, как и сама гибель летчика (не в воздухе - на земле!), служат и горьким укором, и новым, увы, еще не усвоенным уроком.

Предусмотрительно обеспеченный средствами безопасности в воздухе, летчик практически не имеет этого, оказавшись в экстремальных условиях после, скажем, прыжка с парашютом…

Блокнот Владимира Заикина дошел до высоких авиационных командиров и специалистов в Москве.

Вместо эпилога. Сделанные летчиком записи помогли авиационным медикам и специалистам поисково-спасательной службы разработать НАЗ (носимый аварийный запас) летчика и космонавта.