Власть неба

Управление гидрометеослужбы в Хабаровском крае создано в 1934 году. Это было время больших перемен в стране, вторгались они и в жизнь небольшой станции Ин на Дальневосточной железной дороге. В поселке появилось много переселенцев с запада страны — евреев, они ехали на «обетованную» свою новую родину, выделенную им по инициативе партийного деятеля Смидовича на восточной окраине России.

Но главные перемены заключались в том, что в небе Дальнего Востока начали летать небольшие самолеты, и летчик Водопьянов совершил первый рейс из Хабаровска на Сахалин. Уже готовились более крупные и мощные машины для дальних маршрутов. А для безопасности полетов требовалась информация о погоде…

Самолеты не были для меня новинкой. Еще в 1923 году на Ине совершил посадку маленький самолетик, нечто вроде этажерки с крылышками, столь же хрупкими, как у стрекозы. Они были обтянуты какой-то тонкой материей. Мотор, пропеллер и сам пилот, не огражденный даже с боков, — вот и весь летательный аппарат.

Сбежалась толпа народа поглазеть на такое чудо. Летчик, затянутый в кожу с ног до головы, вылез размяться. Мотор работал, видимо, пилот не был уверен, что сможет его снова завести, винт вращался вхолостую, светлый круг от него переливался перламутром.

Мама нечаянно выпустила мою руку, и я направился к самолету, чтоб разглядеть, что за штуки создают светлый круг. «Ребенок! Заберите ребенка!» — раздались крики, мать опомнилась, перехватила меня на полпути и больше мою руку не выпускала.

Что это был за самолет, откуда, я так и не узнал даже от В. Ф. Даниленко, публиковавшего очерки о первых шагах дальневосточной авиации. Наверное, вроде того, на каком летал Иван Заикин — русский богатырь, борец, не знавший поражений на арене. Он привез свой аэроплан из Франции, где обучался этому делу. При полете с писателем Куприным самолетик, набирая высоту, упал на землю, но оба отделались только ушибами. Заикин успел продемонстрировать свои полеты перед великим князем, и тот оценил авиацию здраво — она не забава, за ней будущее, и присвоил Заикину звание капитана авиации, хотя такой род войск создали позднее — в Первую мировую войну.

Не ошибусь, если скажу, что метеостанция на Ине появилась в числе первых. Рядом с нашим домом находилась мелиоративная станция, она и устроила площадку, где разместились будки с приборами, дождемер и флюгер, в двухстах метрах от нашей усадьбы, за болотцем. Возглавил ее Рувин Овсеевич Живелик.

Меня интересовала его работа, он охотно о ней рассказывал, и мне этого было достаточно. Хотя наша дружба продолжалась месяца три, я так и не узнал, откуда он почерпнул знания о метеорологии. Это была счастливая пора, когда любые знания ловились с ходу, надолго оставаясь в памяти…

Мне было семнадцать, ему двадцать лет. Я был частым гостем на площадке с приборами, освоил ради любопытства обязанности и последовательность наблюдения, записи данных в журнал. Где-то в конце августа Живелик сказал, что его призывают в армию, и он оставляет метеостанцию на меня. Больше некому.

«Главное, чтобы ты присмотрел за площадкой и приборами до приезда начальства из города!» — уверял он меня. Представитель из Управления приехал, я сводил его на площадку, показал все, что передал мне Живелик. Дружеская услуга оказана, и я считал, что больше мне делать тут нечего. Но представитель сказал, что замены пока нет, и предложил учебник по метеорологии.

Я с жаром принялся за дело и через месяц поехал в Хабаровск, чтобы сдать экзамен. Сдал его с успехом и получил разрешение набрать трех наблюдателей, чтобы вести обработку документов, обобщая данные за каждую декаду.

Мой выбор пал на соседа — товарища по школьным годам Николая Попова. Также — на Михаила Солнышкина. Эта семья была из числа раскулаченных, сосланных на лесозаготовки в Куканский лес-промхоз. Отец тяжело заболел, и они решили податься на станцию Ин. Погрузили вещицы на саночки и пошли пешком вместе с детьми. В пути отец помер, четверо детей и мать очень бедствовали. С отечными от голода ногами и лицом она ходила по поселку, выпрашивая свекольные листья и прочую зелень. Третьим стал Володя Булгаков.

Организация сети метеостанций была признаком, что авиация от забав, трюкачества отныне становится таким же определяющим родом войск, как артиллерия, танковые корпуса или подводные лодки.

В поселке на крышах некоторых домов для ориентировки пилотов появились номера двухметровой величины, на окраине начали выравнивать от пней и кочек взлетно-посадочную полосу. Но место оказалось заболоченное.

Сведения, собираемые нами, укладывались в шесть цифровых групп: показания флюгера — направление румба, сила ветра — метры в секунду, до двадцати метров. Более сильный определяли визуально, флюгера с тяжелой пластиной не имелось. Осадки — из ведра-дождемера сливали в мензурку с делениями. Сильные ливни давали порой до 150 — 200 мм. Снег вначале растаивали.

Облачность определяли по виду облаков — от простого тумана до перистых, какую часть неба закрывают в долях. Давление атмосферное — по барометру-анероиду.

Видимость считали в километрах, ориентировались по сопкам: видна Волочаевская — пятьдесят, Биробиджанская — семьдесят. Видимость большей частью была хорошей — за пятьдесят, лишь в жаркие дни к полудню из-за дрожкого марева наши ориентиры терялись. Ныне ясное, глубоко голубое небо — редкость, из-за постоянных дымов от предприятий, транспорта, лесных пожаров мы даже облаками, зорями полюбоваться не можем.

Снимали и показания термометров — минимального и максимального, обычных и почвенного, влажности воздуха.

Разнообразие облачности начиналось с ранней весны, когда вместе с таянием снегов появлялись робкие, рыхлые, не дававшие тени клоки тумана — зачатки кучевых облаков, предвестников хорошей погоды. Летом в жаркие дни июля-августа они перерастали в причудливые белые башни с сильнейшими вертикальными воздушными завихрениями, в которые даже нынешние самолеты предпочитают не заходить, чтоб не обломать крылья. Порой, достигнув чуть не стратосферы, они с пушечным грохотом обрушивали на землю град, ливень, в одночасье переполнявшие горные реки.

Завидев такое зарождающееся облако, мы бежали на почту, чтобы передать в город штормовое предупреждение, дополнительное к обычному, ежедневному. Телефона тогда не было.

Лето — время муссонных дождей, к сожалению, ныне нас покинувших. Муссоны приходили вместе с переменой направления ветра, словно бы исподтишка. Волокнистые перистые облака тянули «коготки» к зениту, будто чьи-то невиданно длинные руки тянули на землю сначала полупрозрачное, а затем более плотное покрывало. Солнце скрывалось, в тиши начинали нашептывать редкие капли дождя. В природе все затихало, замирало. В черной влажной духоте ночи среди кустарников на обочине дорог и троп начинался лет светлячков — жучков-крошек, приоткрывавших «фонарики» — живые аккумуляторы солнечного света… Их лет — сказочная феерия, броуновское движение огненных частиц живой материи, продолжающееся с вечера до полуночи. А дождь все крепнет, набирает силу и длится сутки-двое…

С переменами погоды была какая-то закономерная определенность: если ветер сменился на северо-восточный, можно было, не глядя на анероид, предсказать близкий дождь, снегопад. Подуло с северо-запада — к ясной погоде, к легким заморозкам-утренникам на почве. Ласточки, куры, свиньи — каждые по-своему предупреждают; бурундуки в лесу свистят тревожно; еловый сучок, прибитый на пасеке к омшанику, изгибается; дымы из печных труб сваливаются с крыш.

Ныне засухи весенние переходят в затяжные летние, чуть не до полного созревания зерновых и овощей.

Наступающая осень предупреждала о себе чечевицеобразными облаками. Они появлялись к исходу дня на обычно ясном небе, уже освободившемся от кучевых, в виде зерен чечевицы, как маленькие НЛО, зависшие неподвижно. Даже в жаркий полдень кучевые облака плывут в небе ровные, словно подстриженные, не разрастаясь ввысь, не переваливая за незримый воздушный потолок — как галушки в голубой чаше неба. Осень — время всяческих цикад, стрекоз, от которых блистали проволочные заборы огородов. На стенах изб, на солнечной стороне ползало множество божьих коровок.

Работа была интересная, я невольно связывал погоду, климат с изменениями в растительности и животном мире, хотя это не входило в круг служебных обязанностей… Изучив все виды, типы облачности, их высотные границы, я до сих пор помню их названия по латыни. Только серебристых облаков, лишь однажды зафиксированных в мировой практике после извержения вулкана, видеть не довелось…

Я все чаще задумывался о смысле жизни, о предназначении — не вообще, а о своем личном. Мои друзья по школе уже определились. А мне так и оставаться с флюгером и термометрами? Хотелось более широкого простора для ума, развития, и я надумал: поеду учиться на художника. Меня уже влекла живопись…

Проштудировав учебник по алгебре Шапошникова — Вальцева, грамматику, в которой больше полагался на чутье, а не на знание правил, решил, что далее ждать нельзя. Мне двадцатый год, вот-вот призовут в армию, и я рванул в Свердловск. Тревожила и обстановка: войны в Абиссинии, Испании, «мирный» захват Чехословакии, а на границе с Маньчжурией — постоянные стычки с Японией…

Время было такое, что всю страну, весь народ будто сорвало каким-то вихрем, подхватило, завертело, раскидало по сторонам, и к прежней жизни ни у кого возврата нет. Неожиданно для себя я зацепился за живопись, вернее, она меня ухватила и понесла.

Два года пролетели, как один день. А на третий, тридцать девятый, — поход наших войск в Западные Украину и Белоруссию для освобождения наших братьев… Указ о призыве студенческой молодежи с первых курсов институтов и техникумов. Как объявил нарком Клим Ворошилов, чтоб пополнить кадры Красной Армии грамотной молодежью.

Из группы третьего курса замели всех парней, и к середине октября 1939 года остались два мальчугана-недоростка по возрасту и я. В чем дело? Мне даже стыдно было приходить на занятия. Я сам пошел к военкому:

— Почему не призываете, тянете? Я не могу больше ждать!

— Вы зачислены в аэродромную команду, она еще формируется! Вы же метеоролог!

Ба! Я и забыл, что когда проходил комиссию, в графу «Профессия» внесли, что я заведующий метеостанцией. Может, кто и обрадовался бы такому исходу, но во мне взыграла гордость: авиация, когда я хотел стать парашютистом, отвергла меня, так теперь туда не пойду.

Военком достал мое личное дело и сказал: «Через три дня отправляем команду в пехоту. Хотите?» — «Зачисляйте!»

Меня некому было провожать: родные далеко, друзья уже в армии, и я чувствовал себя одиноким. Чтоб не глядеть на проводы, больше похожие на похороны, с воплями, слезами, отчаянными всхлипами гармошки, полез в теплушку. Прозвучали удары колокола — отправление. Причитания, крики взметнулись с новой силой, будто расстаются навеки. Как оказалось, для большинства — действительно навсегда…

Профессия метеоролога оставила в душе глубокую зарубку. Меня всегда влечет небо, белые башни или тающие льдинки облаков на зоревом, горячем небе. Руки тянутся к кисти, чтоб ухватить хоть перышко небесной жар-птицы.