Тайна театра “Кабуки”

1. Проблема всякого русского, побывавшего в Японии, отведавшего там и хлеба и зрелищ, - суметь впоследствии отчетливо объясниться в увиденном и услышанном. Почему, собственно, “объясниться”, и что значит “объясниться”? - пусть это останется за скобками. Пока очевиден факт недостаточности общепринятых литературных приемов, всенепременно требующих либо бытописательства, либо некоей духовной практики.

Как ошибаемся мы, наивно полагая себя наследниками рационалистической традиции, с мерками которой никак невозможно приблизиться к азиатской метафизике, и ошибаемся мы в корне, поскольку именно Азия являет собой образец редчайшего, исключительного прагматизма, а все цифры Европы - это всего-навсего одна-единственная звезда абстракции. Звезда яркая, ярчайшая, звезда Рождества.

Между Европой и Азией застыли мы соляным столбом, оборотившись на Японию. И стоять нам так века, пока не будут изучены все ловушки, да пока мы не поймем наконец всего языка общения с этой страной. Страной, давно уже превратившейся в единственный на планете город-государство, где сегодня рождаются и умирают новые философские и политические законы будущего цивилизации.

Семя праотца: Капля в море: Первый иероглиф.

Иероглифы - генетический код Японии.

- Н. -сан, угадайте, сколько мне лет? - младенческая хитрость в улыбающихся глазах г-на Судзуки.

- 37, г-н Судзуки!

- 52, пожалуйста! - г-н Судзуки доволен и улыбается, показывая все зубы своего возраста.

Мы знакомы недавно. Пока одна половина г-на Судзуки сидит в тюрьме по обвинению за взятку, вторая - болеет за две команды сразу на футбольном чемпионате. Мы опрокидываем “Будвайзер” и перекусываем чем его жена послала. Мраморные пальцы г-на Судзуки приводят меня в восторг. Он - этрусский последыш. Он один может дать начало целому самурайскому роду и снова начать всю историю с белого листа. В любой момент г-н Судзуки готов обернуться иероглифом, из которого появится новорожденный император.

Все новорожденные похожи на японцев.

Император знает в лицо всех своих подданных. Chrysanthemum-хрусталик императорского глаза. Император - хранитель иероглифов.

Во время эпидемий император питается ночными мотыльками. Дыхание его - скорбь по умершим, сон - радость по родившимся. Император - владелец главного зеркала города; единственный, кто знает тайны всех зеркал. Но о зеркалах позже…

Япония - так называется город, у которого нет страны. Уходя на работу, каждый берет с собой немного риса, рыбы и сердце любимого человека целиком. Глупые в этом городе прячутся в тени толпы, а больные страдают с достоинством чаек.

Каждый вечер над островами поднимается теплый запах ужина и в наступающих сумерках начинает кружиться женщина-облако.

Известие о чужаке передается из дома в дом и за несколько тонких секунд обегает все кварталы. Чужих встречает сводный отряд ветеринаров. Окружив вас плотным кольцом и прозрачным колпаком лубочного карантина, они водят гостя по исторической околице. Вы идете по городу, словно тени. Навстречу вам такой же тенью движется вся история европейских визитов: шелест сутан, покачивание помпонов на боцманских шапках, дух голландского табака и рассказ шепотом: “… у побережья, - я один знаю, где, - был шторм, буря, утонул некто Иса Киристо, тс-с-с… Не желаете ли организовать поисковую экспедицию? Корабль отплывает завтра, вас известит пушечный выстрел…”. Шорох ваших шагов напоминает осенний дождь. Ноги сами выносят вас к рыбному рынку.

Молчим.

Сладость мертвого мяса обволакивает нос. Туман уже не пахнет ужином и вот-вот разлетится от крика раннего зазывалы. Серебряная струя режет на части кровавые лужи, скребет бока голубых марлинов, увидевших перед смертью море.

Шел ли в эти минуты дождь?

Одиночество бездыханной туши: “Мама, они льют мне на голову холодную воду!”.

Утро - это когда никто никого не слышит. Звуки разрывают упаковку слов с треском и шипением фейерверка, прыгают по головам торговцев и где-то под гулкими сводами рынка складываются в короткое эхо: “мясо!”

Утро в городе. Мясо наступившего дня.

Колонизация моря - вот что заставляет магистратуру города корпеть по ночам. Обучение дельфинов, “чертово колесо” для медуз, электричество скатов. Плюс к тому - бесконечная война с мстительными туземцами, вечные соперники-колонизаторы (все эти Nemo) и вороватые подрядчики из скороспелых Ltd. Подводный пригород, а также: закусочные, поля для гольфа, санатории для якудза, школы, “коралловые банды”, муниципальные подъемники, доставка свежей говядины, отрывающиеся от дна синтоистские храмы, водокурения, запах йода в официальных учреждениях, пересохшие жабры брошенных младенцев…

(Статья 1 Закона “О люстрациях” города гласит: “Все работники всех рыбных рынков, равно как и их ближайшие родственники, не имеют права:

жить “на” и “под” колониальными водами;

арендовать, а также приобретать в собственность, либо через посредников, какую-либо недвижимость “на” и “под” колониальными водами;

занимать должности, как в колониях, так и в метрополии, связанные с освоением, существованием и развитием колоний;

наследовать какое-либо имущество, либо какую-либо недвижимость “на” и “под” колониальными водами;

вступать в брак с жителями колоний;

усыновлять детей-сирот, чьи родители были жителями колоний;

приближаться к колониальным границам”.

Статья 2. Закона “О люстрациях” города гласит: “Все без исключения бывшие и нынешние работники всех рыбных рынков обязаны носить на левом предплечье особый знак-нашивку. Знак-нашивка представляет из себя прямоугольник плотной материи (размеры 10 см х 5 см) белого цвета с изображением в центре свернувшейся в клубок красной чайки…”.

Статья 33 Закона “О люстрациях” города гласит: “Всякий, нарушивший настоящий Закон, по истечении трех дней после вынесения приговора несет наказание в виде превращения в иероглиф “море” с последующей передачей в антикварные лавки и обязательной продажей иностранным туристам”).

Город интимных дневников…

… невыдуманных историй, где далекое и недалекое будущее - это всего лишь ложная память.

Разбуженный буддистский колокол рождает звук, который долетает до глухих кварталов уже столбом смерча и расшвыривает корабли…

Доступные боги откликаются на каждый звонок и устало внемлют всем просьбам. Непременная в такой толчее путаница уже привела к многочисленным бракам людей с обезьянами.

Камни Реандзи прячутся под пристальными взглядами. Пересечение взглядов создает пустоты, в которых клубится дух древесной смолы. Вполне вероятны особые оптические законы отражения, преломления и поглощения теплыми телами ноздреватых взглядов. Песочная дзэн-пиктография Реандзи - контрольно-следовая полоса на границе разума. Задний двор павильона готовит новое поколение хашишинов. Просветленные смотрят глубоко. Главные камни Реандзи - под землей. Проще говоря, камней нет. Нет камней - нет сада. Следом исчезает Вселенная.

Резиденция премьер-министра - электрическое освещение в дождь, переводчик не поднимает глаз и только покачивает головой в такт собственной скороговорке. Гладкие, откормленные вопросы журналистов исчезают в заводи внешней политики.

Белоголовые японцы, черные “Лексусы”, радужные заводы по переработке мусора.

10.

Зеркала - суть бытовой прибор для получения отражения. Газеты города пестрят объявлениями об открытии все новых и новых зеркальных салонов Hi-Fi и Hi-end. Ежедневно сотня миллионов фантомов выходит из сотни миллионов зеркал и, попрощавшись с хозяевами, заполняет улицы. Гармонично устроенная жизнь - это когда ты сумел пристроить свое отражение на выгодную государственную службу.

Как трактует новейшая наука о мегаполисах: агрессия Города вынуждает нас прятаться, трансформироваться, мутировать, видоизменяться, распадаться на двоичный код, каждое утро перемешивать свои молекулы - и так до тех пор, пока не появится, наконец, тот, второй, которому нипочем яд метро и прачечных. Европейская городская культура придумала “раздвоение личности” и изобрела Джекила с Хайдом… Япония ответила на безальтернативную урбанизацию, укрыв своих людей теплой амальгамой.

11.

Религия неба, под которым курятся благовония всех храмов и церквей. Небо есть у камня, у риса, у воды… У каждого неба есть вода. Вода помнит всю кровь и все лица, она может показать прошлое, и всадники последнего сегуната несутся по вашему колеблющемуся лицу с факелами и флажками чести. Зеленая вода императорского дворца принимает в гости только чаек. (Белые клубки вылетают из-за небоскребов и разворачиваются в крылья…) Она надменна от мудрости, и даже небо считает ее своей только наполовину.

12.

Однажды, после ужина, по какому-то молчаливому сговору все жители города закопали все свои деньги в землю, а утром, проснувшись, они увидели, что вокруг распустились лепестки мостов и расцвели небоскребы. Мы тоже так пробовали. У нас не получилось.

13.

Общая история Японии и России скудна до чрезвычайности: история двух войн и миллиона убитых. У нас одинаковая страсть к самоизоляции, спасению патриархальных ценностей и чистоты традиций. Цена этим предлогам ненависти - сто йен и полушка, но в таком вот дурном обществе считается хорошим тоном обязательно поговорить о седой занозе и, надо отдать должное, политическая система Японии при каждой встрече с русскими тут же старательно прячет антагонизм своих внутренних органов и демонстрирует стигматы территориальной проблемы. Спорные острова - раковая опухоль Японии. Лечение не приносит результатов, поколение за поколением втягивают в себя старую кровь войны. Есть ли красота в поощряемом наследовании болезни?

14.

Новую историю могут создать только слова, за которыми собственно, и дело. Буквально на днях один знаменитый японец написал следующее:

“Нам с тобой, наверное, следовало родиться где-нибудь в России девятнадцатого столетия. Мне - князем Таким-то, тебе - графом Сяким-то. На пару охотиться, стреляться на дуэлях, соперничать в любовных интригах, страдать метафизическими душевными муками и потягивать пиво, созерцая черноморский закат. На склоне лет оказаться замешанными в заговоре каких-нибудь очередных мартобристов, пойти по этапу в Сибирь и там помереть…”.

А буквально столетие назад не менее известный русский (или тот же японец, чье желание было услышано), ответил:

“… если Бог когда-нибудь, на очередном перекрестке, отнимет у меня память; отнимет совсем, не оставив мне ни матери, ни страны, ни Самого Себя… Если мне, в наказание или по последней милости, будет позволено вновь выбрать себе дом и предков, я без оглядки и сомнений выберу эту чистую воду японского разума, где смерть - это только первый осенний лист, уносимый моим течением к далекому морю…”

15.

Тайна театра “Кабуки” остается неразгаданной.